Ее разочарование можно было предсказать.

— В Корнуолл. К Фебе, — в ее устах это прозвучало как худшая безнадежная развязка.

— Я должна поехать, мама, — я пыталась заставить ее улыбнуться. — Ты же знаешь, она безнадежно плохо водит машину даже двумя руками.

Но ей было не до шуток.

— Так невежливо отказываться в последний момент. Тебя никогда больше не пригласят. И что подумает мать Найджела?

— Я напишу ей. Не сомневаюсь, она поймет.

— А с Фебой… ты не встретишь с Фебой никого, кроме немытых студентов и необычных дам в пончо, связанных своими руками.

— Может быть, там появится миссис Толливер с каким-нибудь подходящим мне мужчиной.

— Не вижу здесь повода для шуток.

— Это моя жизнь, — мягко сказала я.

— Ты всегда это говоришь. Ты говорила это, отправляясь жить в свой отвратительный полуподвал в Айлингтоне. Айлингтон! Кто бы мог подумать!

— Это очень модный район.

— И когда ты поступала в этот ужасный художественный колледж…

— По крайней мере, у меня теперь есть вполне респектабельная работа. Ты должна с этим согласиться.

— Ты должна выйти замуж. И тогда тебе не понадобится никакая работа.

— Я бы не бросила ее, даже если бы вышла замуж.

— Но, Пруденс, у такой ситуации нет будущего. А я хочу, чтобы у тебя была достойная жизнь.

— Я считаю, что у меня и так достойная жизнь.

Мы долго смотрели друг на друга. Наконец мать глубоко вздохнула, словно смиряясь со смертельной раной. И я поняла, что спор пока окончен.

— Я никогда не пойму тебя, — патетически произнесла она.

Я подошла и обняла ее.

— И не пытайся. Только ты не унывай и просто люби меня. Я пришлю тебе из Корнуолла открытку.

Я решила ехать в Пенмаррон поездом. На следующее утро я взяла такси до Паддингтонского вокзала, нашла нужную платформу и села в вагон. Я зарезервировала место, но поезд был полупустым — к середине сентября поток людей, уезжавших в отпуск за город, иссяк. Только я уложила свой багаж и уселась, как в окно постучали. Выглянув, я увидела на платформе мужчину с письмом в одной руке и цветами в другой.